Время в игре:

701 год, 5 марта
Пасмурно. К утру поднялся ветер, заморосил мелкий неприятный дождь. Солнце почти не появляется из-за туч.



FRPG Rivelein

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » FRPG Rivelein » Флэшбек » Песня снегов


Песня снегов

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Рука устала от клинка:
Я шел сюда издалека,
В страну снегов и вечных льдов.
Я был остаться здесь готов,
Но белый снег слепил меня,
Мороз окутывал, пьяня,
И белый зверь хрипел мне вслед:
«Тебе сюда дороги нет»

Эпидемия - Песня снегов

Участники: Глава дома Рамне Раун Рамне, прибывший в Руэнхольд бард Сэлинджер;
Временной промежуток: шестой день второго месяца семьсот первого года;
Место действия: Герцогство Ульфхейм, Долина Руэнхольд, город Ульфхейм, замок Скаги;
Завязка: Его тянуло навестить своего старшего брата и узнать что побудило южанина променять ласковое солнце на неприветливую границу мира. А в том, что именно Фанэнтемор был концом всего, Сэлинджер не сомневался, проклиная колючий ветер, хлеставший по бескровным щекам. И почему боги создали лучшие кузни именно там, где ночь правит почти круглый год, укрывая землю белоснежным одеялом снега.

http://sd.uploads.ru/l4ZoS.gif

http://s8.uploads.ru/r2GpN.gif

0

2

https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/originals/48/fe/6f/48fe6fcb2e9f2c26882463f5e70acec1.gif


Снег хрустел под тяжёлыми копытами лошадей, ломался хрупким настом и рассыпался сотнями разноцветных снежинок, горящих в лучах холодного северного солнца. Тонкая вереница закованных в кожу, мех и металл всадников неспешно брела по узкой расчищенной дороге, ведущей нитью к Ульфхейму — Волчьему дому, — чьи крепкие, оббитые железом ворота были распахнуты, маня огнём очага, горячим вином со специями и женщинами, по которым так соскучились солдаты. Знамёна трепетали под натиском холодного дыхания Севера, ветром скользящего по доспехам и меховым плащам, заглядывая за вороты, жаля кожу северян и бросая в лица колючий снег, вытесняя тепло. Но крепкие пальцы знаменосцев неустанно стискивали древко, гордо неся герб семьи Рамне всю дорогу до родного дома. В первых рядах, устало покачиваясь в седле, сохраняя молчаливую суровость на лицах, ехали нынешний герцог и командир Хьёртсвартов, придерживающий одной рукой свой снятый шлем, увенчанный кустистыми оленьими рогами. Они разнились, как день и ночь: один был мрачен и немногословен, с щетиной на щеках и волевом подбородке, а другой брил голову, не носил бороду и всегда по-мальчишески задорно улыбался, обнажая ровный ряд белых зубов. Друзья детства, сохранившие верность друг другу в бурных потоках времени и перемен.   
Вдыхая полной грудью свежий воздух долины, оба смотрели на занесённый снегом древний замок, утопающий в скалу и возвышающийся над остальными каменными домами Ульфхейма, на тонкие завитки дыма, сочащиеся из труб небольших домиков, не видных за крепкими внешними стенами, и на постепенно сереющее небо. Ночь неизбежно приближалась, крадясь кошкой по северному небосклону, чтобы в один прыжок затмить уходящее солнце и окунуть Руэнхольд во тьму, холодно глядя единственным серебристым глазом на гладкую чашу, окружённую густым лесом и острыми перьями скал. И это беспокоило Рауна, сжавшего губы в тонкую упрямую полоску, перебирая пальцами, спрятанными в толстую кожу перчатки, уздечку, поигрывая ею от скуки и желания скорее добраться до города. Он возвращался домой из длительного, изматывающего похода к дальним заставам на границе с дикими землями, откуда неожиданной силой хлынули дикари. Их словно гнала какая-то сила, страх перед чем-то более могущественным и разгневанным, и обезумевшие варвары с напором и яростью бросались на солдат, охраняющих приграничье. Огнём полыхали Альфер и Ривуд — маленькие, затерянные в белоснежной пустыне деревушки, и та картина, что предстала перед самим Рамне и его людьми, заставила гнев и отвращение пробрать до самых костей. Распухшие обожжённые трупы, изрубленные топорами и ощерившиеся грубыми оперениями стрел, лежали на рубиновом снегу в беспорядке, ещё не понявших что случилось, спасавшихся бегством, рубили у порога собственных домов. Сплошное месиво из отрубленных голов и рук, выволоченных волками кишок из разодранных животов и ошмётки внутренностей, недоеденных хищниками. А в центре изуродованные тела мужчин и стариков, привязанные к столбам и стенам для кровавого развлечения дикого племени, безжизненно висели над самодельными, наспех сделанными алтарями. Варваров нагнали на подходе к следующей деревушке, обрушив лавиной свою ярость, пылающую в сердцах и глазах, и преданные псы в обличье солдат Руэнхольда, рвали беспорядочные ряды дикарей, давя копытами своих лошадей и рубя наотмашь каждого настигнутого варвара. Купаясь в крови своих врагов, выкрикивая боевые кличи, сотрясая прозрачный воздух, воины теснили паникующих дикарей, сжимая тиски и загоняя в кольцо. Двое суток горели погребальные костры, провожая павших героев, не давая волкам осквернить тела. Двое суток скидывали в ямы окоченевшие тела варваров, те же, кому удалось выжить в бойне, кто бросил оружие и смог найти в буйном сердце рыцаря отклик, плелись позади. Верёвки врезались в продрогшие запястья, оставляя красно-синие синяки, а ноги пленников были сбиты в кровь от долгого пути. Женщины, становившиеся потехой некоторым в долгой дороге, ещё не вступившие в свою силу мальчишки-дикари, и израненные, ослабшие воины, избитые и сломленные. Всего ничего, около двух дюжин тянулись вереницей за Чёрными Оленями, подгоняемые бранью и плетью, звонко щёлкавшей по плечам и спине нерасторопных.
Ульфхейм был всё ближе.
Раун облизнул губы, тут же провёл ладонью по ним, не давая холоду осесть, и оглянулся через плечо, чуть подавшись вперёд в седле. В уставших лицах его людей читалось облегчение, редкие разговоры постепенно растекались по строю, никто не таился и не ждал атаки исподтишка, смех и байки достигали ушей хранившего молчание Вархунда, ехавшего по правую руку от своего друга детства.
Не рад возвращению? — Раун выпрямился и вздёрнул подбородок, давая лёгким снежинкам упасть на лицо и тут же растаять.
— Отчего же, — криво оттянув уголок рта в левую сторону, командир Хьёртсвартов огладил шлем, пройдясь по свежей царапине, оставленной топором варвара. Крепкая сталь выдержала, но если бы нет, то сейчас душа Вархунда чествовала победу с предками. — Моё сердце поёт от радости, слышишь?
Так вот что преследовало нас весь этот путь, — Раун широко улыбнулся. — Я грешил на изголодавшихся волков.
Фыркнув, сморщив нос, Вархунд ничего не ответил, тронув каблуками бока гнедого жеребчика и вырвался вперёд, своим примером заставляя поторопиться остальных, слишком близок был Ульфхейм и слишком сладка долгожданная встреча с родными. Покачав головой, провожая друга взглядом, Раун поспешил за ним, позволяя мерно шагающему строю взбурлить и оживиться, стряхивая скованность приказов.
Они были дома. Позади бескрайняя белая пустошь и густые непроходимые леса, по бокам каменные дома и запах свежего хлеба сплетался с кожей и гарью кузнечных печей. Сотни глаз жителей встречали въезжавших солдат, теснясь по сторонам главной улицы, а рядом бежали восхищённые мальчишки, во все глаза рассматривавшие доспехи Хьёртсвартов — легендарных Стражей Руэнхольда, лучших из лучших. И с последним въезжавшим солдатом ночь окутала Ульфхейм, шипя на огни факелов и свечей
Распустив солдат, давая измотанным и продрогшим мужам увидеть своих детей и жён, Раун пожал руку Вархунду, передавая пленных его людям, решать, что делать с ними он будет позже, когда полностью отдохнёт и вернётся в потерянную колею той жизнь, что ждала в замке, к бумагам и бесконечным прошениям. В ночной мгле вырисовывался Скаги — величественная крепость, чья история была древнее, чем род Рамне, занявший её как только Ликле Рамне были пожалованы земля и титул. Старые истёршиеся от времени и ветров камни хранили множество тайн, до которых ещё никому не удалось прикоснуться, и окаменевшие уродливые чудовища на вершинах Скаги молчаливыми стражами наблюдали за всеми в просторном верхнем дворе. Темный силуэт, чернее самой северной мглы, нагонял тревогу в сердце Рауна, будто отталкивая его и прогоняя прочь, ему всякий раз было тяжело ступать по пустым коридорам замка, и в необжитых комнатах в заброшенном западном крыле, куда давно вход был закрыт прислуге и семье Рамне, слышались отдалённые голоса бывших хозяев Скаги. И по рассказам старой няньки бесконечные лабиринты тайных ходов опутывали крепость и уходили в самые недра гриндеринской земли, уводя к самой тьме. В детстве любимой игрой был поиск такого хода, когда ладошками братья проверяли каждую стену, и тайно от отца сбегали в подвал в надежде найти хоть что-то там.
Сизый пар сорвался с приоткрытых губ вздохом, и, тронув поводья, рыцарь развернул своего скакуна, направляя прочь с оживлённой площади, где бродили охваченные весельем солдаты, наперебой рассказывая как рубили головы дикарям. Найдгард фыркал и мотал густой гривой, отгоняя усталость, даже ашрайский жеребец жаждал оказаться в своём стойле, а не брести бессмысленно прочь по ночным улочкам, унося своего хозяина подальше от очередной битком набитой таверны. Успокаивающе поглаживая крепкую шею скакуна, сонно вздыхая, Раун стискивал челюсти, не давая себе зевнуть и предаться слабости дремоты. Он не желал возвращаться назад в замок, и не было желания видеть Гвендолин с её сыном, которому должно было скоро стукнуть двенадцать лет. Ещё пара лет и тот может получить право на меч, как и его отец, а вместе с этим объявить себя правителем Руэнхольда по праву, как прямой наследник. К этому его готовила мать, рассказывая каким храбрым и ответственным был её муж, пусть даже она не знала о нём ничего, потеряв в тот же год, в который по велению Урбана они заключили союз. Любил ли её Райнер? Тот ещё вопрос, как и престолонаследие, о котором ходило не меньше слухов, чем о нынешнем герцоге и жене старшего брата.
Рыцарь мотнул головой, отгоняя мрачные мысли, и потянул поводья, останавливая Найдгарда возле старой вывески с изображённой на ней наковальней. Ещё за день до возвращения домой он подметил, что правая подкова расшатана, и сейчас стоило бы это исправить. Спешившись, чиркнув каблуком по вымощенной булыжником дороге, Раун потрепал друга по шее, прося ещё немного подождать, и тот доверительно боднул носом в плечо, подталкивая идти, коль тот так решил. В дали от общей суеты было тихо, даже уютно, отчего нарушать покой кузнеца не хотелось, но стоило зацепить взглядом возвышающийся силуэт замка, как нелепая причина задержаться сама находилась. С силой постучав в дубовую дверь, привлекая к себе внимание, Раун выждал ещё немного и повторил три удара. Дверь под рукой задрожала, гулким эхом оповещая о позднем гостье и кожаная перчатка с металлическими пластинами лязгала в ночной тишине, разрывая её в клочья.

Отредактировано Ravn Ramne (2017-09-03 22:16:44)

+2

3

Лошадь недовольно фыркнула и мотнула короткой тёмной гривой, показывая всаднику своё искреннее возмущение и недовольство, но идти вперёд не прекратила. Дама со скверным, но верным характером - она не собиралась бросать своего хозяина в этих заснеженных пустошах. Куда он без неё? Сгинет и замёрзнет в бесконечных снегах; заблудится, да так, что потом не найдёшь и не вспомнишь дороги. Почему они вообще решили поселить эту промерзшую до самого подземного мира землю, наполненную лишь туманными горами и колкими снежными бурями? В этом весь её человек - жадный до невероятных приключений, искатель чего-то невообразимого и никем не виданного доселе. Знакомая тёплая рука скользнула по мягкой шее лошади и нежно погладила, извиняясь за столь долгий и не самый приятный путь.
- Прости меня, дорогая. Мы почти на месте. Доберёмся до Ульфхейма, и я накормлю тебя самыми вкусными и сочными яблоками, которые только здесь есть.
Виски вновь мотнула головой и, кажется, зашагала чуть-чуть бодрее, ступая большими копытами по рыхлому снегу, расчищая перед собой занесённую дорогу. Сэлинджер плотнее закутался в тёплый плащ и вернул перчатку на голую руку. И какой чёрт дёрнул его старшего брата переехать именно на Север? Разве Юг и другие провинции не подходят столь талантливому кузнецу? В умении работать с огнём и металлом - Хану нет равных, по крайней мере, Сэлинджер ещё не встречал мастеров подобных ему. Резкий порыв колючего ветра вынудил мужчину сильнее вцепиться в тонкие поводья, лицом к лицу встречаясь с обжигающим кожу холодным ветром. В опаске он прикрыл глаза рукой и зажмурился, ожидая, когда внезапная буря истощит себя. Холодная рука ветра хлопнула несчастного Сэлинджера по спине, трепля складки тёплого плаща и гоня его вперёд, на смутные мерцающие огоньки далёкого города. Бард не оборачивался назад, но был уверен, что слышал за спиной чей-то ехидный смешок, смешанный со словами на неизвестном ему проклятом языке.
Величественный и гордый Ульфхейм горел далёкими, но тёплыми огнями белых и жёлтых цветов и подобно маяку манил к себе усталые корабли и людей, измождённых от долгого путешествия. Луч света для затерявшихся в густой и непроглядной снежной тьме существ. Всем известно, что ночи на Севере крайне опасны. Не дай Создатель несчастному путнику заплутать среди непроглядных снежных троп в это время суток - повезёт, если зима немного сжалится над человеком и даст ему уснуть без памяти и не проснуться вовсе. При более плохих обстоятельствах можно встретить безжалостных варваров, вырезающих целые деревья и поселенья. Голодных волков, рыщущих в поисках пропитания и большой добычи. Сэлинджер много раз читал об этом месте, слышал от незнакомых ему людей, а затем и сам изучал легенды этих земель. Сама эта земля вызывала в нём любопытство и невероятно живой интерес и вот, наконец, он здесь. Бард тщательно выбирал дороги и направления, старался избегать неприятностей, при возможности оставался в деревнях и пережидал все непогоды в тёплых тавернах и в комнатах, предоставленных суровыми жителями Севера. Это было удивительно, но мрачные северяне не раз помогали молодому человеку найти верную дорогу и давали весьма полезные советы. Не всегда охотно и, отнюдь, не все. Сэлинджер уяснил очень важную вещь, прожив короткое время бок о бок с коренными жителями этой страны - никогда и ни при каких обстоятельствах не стоит лезть в их дела, давать ненужных советов и наставлений. Эти люди невероятно сильны и самодостаточны, выживая в здешних, поистине, тяжелых условиях. Они не терпят настырных чужаков и выскочек, но чтут воинскую честь и храбрость. Из-за здешних климатических условий и незнания местности Сэлинджер опоздал почти на два дня, но данная задержка лишь небольшая цена безопасности. Бард невольно улыбнулся, вспоминая лицо старшего брата. Сколько лет они не виделись? Год, а может два и больше? Хан часто шлёт весточки их родителям, интересуется, как поживает семья. Здоровы ли они, просит пересказать последние новости из Южной провинции и как поживают младшие братья и сёстры. То, что все они скучают, друг по другу не является большой тайной. Их большая семья всегда была дружной и крепкой, в жизни ещё не было таких обстоятельств, способных разрушить такие сильные связи. Но, за всем этим, помимо общей радости, стоит, и толика нежной грусти и тоски по тем, кто находится слишком далеко от родного дома. Именно эта тоска и стала причиной и желанием Сэлинджера навестить старшего брата. Ради этого он направился на другой конец мира в полную неизвестность. Может быть при личной встрече Хан, наконец, расскажет, что его толкнуло переехать именно сюда
Первым, что бросилось в глаза барду, при входе в город была крепость Скаги - гордая и величественная, больше напоминающая застывшее от холода чудовище, ожидающее своего боевого часа. Обрамлённая серым холодным кирпичом, она не вызывали в барде ничего кроме отчуждения и неприятного ощущения мрачной безысходности по чему-то потерянному и далёкому. Сэлинджер был поражён общим масштабом не только самой крепости, но и города, в общем и целом. Очень много людей, в данный момент находилось на улицах города, не в своих тёплых домах, что было очень интересно - женщины, молодежь и даже дети. Причина такой оживлённости нашлась в десятке метров от главного входа - варвары, крепко связанные по рукам тугими верёвками, стояли  притиснутые стражниками, стоящими в боевой готовности. Грязные и полуголые люди, больше похожие на диких животных с безумными горящими глазами. Они выглядели так, словно в любую секунду были готовы броситься вперёд и разорвать кого угодно, только лишь для того, чтобы вкусить вкус чужой плоти и тёплой крови. Сэлинджер нашёл для себя такое зрелище весьма отталкивающим - бард вырос немного в другом месте, в котором так же высоко процветает торговля живым товаром. В порту их города всегда ведётся оживлённая торговля людьми, но чуть человечнее, если можно так выразиться. С рабами обращаются хорошо, если те смиренно выполняют приказы и докучают покупателям. Тамошние рабы выглядят более осмысленно, нежели то, что Сэлинджер видит здесь. Мужчина отвел взгляд от неприятной картины грязных немытых тел, радуясь, что за этими варварами ведётся контроль.
Он огляделся по сторонам, ничуть не понимая, куда ему нужно идти. Вообще, просила Хана, при возможности, встретить его, но Сэл сам опоздал почти два дня, так что нечему удивляться. Рядом с ним уже начинали толпиться слишком любопытные мальчишки и девчонки, одетые в забавные цветные шапки и тёплые тулупы. Смелые и бойкие, дети с интересом рассматривали чужака, приехавшего в их город. Конечно, бард немного отличается от них - более тёмная кожа и глаза, манера поведения и не самая тёплая одежда, можно было одеться и более приемлемо. Сэлинджер был не против пообщаться  с детьми и рассказать им пару интересных историй, связанных с этим и другими местами, но он был вымотан долгой и не самой лёгкой дорогой до этого места. Мужчина ловко спрыгнул с лошади и обратился к ребятне с одной крайне важной просьбой.
- Эй, ребятня! - Молодой человек стряхнул с выжженных южным солнцем волос лёгкие снежинки и поманил пальцем к себе самого храброго мальчишку. - Присмотришь за моей красавицей?
Виски за спиной барда возмущённо зафыркала и мягко боднула большой головой своего хозяина, вызывая громкие задорные смешки у собравшихся вокруг детей. Сэлинджер дал в руки мальчику мешочек с угощением для лошади и попросил приглядеть за ней несколько минут, строго наказав аккуратно кормить животное. Он не беспокоился о Виски и о том, что её могут украсть - эта упрямая дама не сойдёт с места, даже если рядом будут раздаваться взрывы, а люди начнут кричать о возвращении драконов. Бард сделал несколько шагов в сторону, когда большую лошадь облепили со всех сторон. Конечно, на фоне ребятни Виски выглядела ужасно громоздкой и отчасти нелепой, но, кажется, её это совсем не смущало, ведь такова её порода. Сильная и большегрузная, способная вынести большие тяжести и ходить на огромные расстояния со своей выносливостью. Да, она не такая быстрая, но этот факт не уменьшает её общей ценности. Виски позволяла себя гладить и обхаживать вниманием, пока Сэл интересовался дорогой.
- Сэр! Не уделите уставшему путнику несколько минут своего драгоценного внимания? - Бард широко улыбнулся, подойдя к одному из одиноких стражников, включая своё обаяние и вежливость. На лице стражника мелькнуло недовольное выражение лица, но оно быстро скрылось за общей усталостью и задумчивостью. Мужчина в доспехах не собирался прогонять Сэлинджера. Нет, стражник оказался на удивление вежливым и адекватным. - Не подскажите, где в этом городе находится самая лучшая кузня?
- Если у нас один такой кузнец в городе с удивительными руками. Всё, что душе угодно выкует, любое оружие закалит. Идеально подкуёт самого непослушного и резвого скакуна. Да вот только работает этот кузнец не со всеми. Ходит в почёте у самых высоких господ. - На лице стражника появилась снисходительная улыбка. Он оглядел Сэлинджера с ног до головы, будто немного сомневаясь в его состоятельности, но, не желая окончательно оскорбить или унизить. - Но, за приемлемую цену, думаю, он согласится.
Вероятнее всего стражник сомневался в платёжеспособности молодого человека, но промолчал. Бард уже заранее знал, имя того удивительного кузнеца с волшебными руками. Естественно, с такого как Хан везде будет спрос. Тут, судя по всему, ситуация точно такая же.
- О, не беспокойтесь! Мы с ним обязательно договоримся.
- Вилмар! Твою налево! Хватит разговаривать и отлынивать от обязанностей - иди, отрабатывай!
Сэлинджер вздрогнул от звучного голоса, исходящего от мужчины в странном шлеме и бойко отдающем приказы налево и направо. По крайней мере, бард точно знал, что городом он не ошибся. К его неудаче, стражник уже ушёл от него и ничего не сказал. Быть может сейчас ему стоит найти гостиницу, а завтра с утра начать поиски кузницы брата? Сейчас это кажется не таким плохим вариантом - почти все стражники сейчас разбирались с варварами, а воинов в причудливых и тяжелых доспехах трогать не хотелось. Бард обернулся обратно к лошади, возле которой, как и несколько минут назад, продолжали резвиться и смеяться дети. Всё выглядело настолько буднично и просто, что Сэлинджер мог бы полностью расслабиться и отпустить напряжение со спины и плеч, если бы не холодный воздух, проникающий буквально везде и всюду. Конечно, за городскими стенами погода не ощущалась настолько суровой - морозный ветер уже не свистит в ушах, а пальцы рук не сковывает льдом, общее ощущение беспомощности перед опасными стихиями притупляется.
Городской шум и будничные переговоры людей прервал истошный женский вопль, больше напоминающий крик раненого дикого животного. В толпе связанных варваров происходило что-то странное - надрывно кричащая женщина дёргалась из стороны сторону, как в припадке, привлекая к себе общее внимание стражников и обычных граждан. Один из охраняющих дикарей стражник подошёл к женщине, намереваясь утихомирить её палкой, когда случилось нечто ужасное - кричащая женщина накинулась на стражника и повалила его на пол, буквально вгрызаясь в его плоть неровными гнилыми зубами, стараясь прокусить чужую шею и оторвать от мужчины кусок его плоти. Как её удалось освободиться от верёвок? Вслед за дикаркой от толпы варваров начали отделяться и другие мужчины и женщины, нападая на всех на своём пути. Один из грязных мужчин вырвал меч из ножен лежащего на земле стражника, выпуская изо рта дикий пугающий крик. За спиной барда начали раздаваться крики детей и женщин, старающихся увести ребят с улиц как можно скорее. За миг поражённый Сэлинджер встретился с глазами того самого варвара с мечом, застывая на месте подобно каменному изваянию, не способному сдвинуться с места. Варвар бросается в сторону барда со злым рычанием, преодолевая расстояние между ними за считанные секунды и криво размахивая острым мечом, едва не попадая в плечо перепуганного барда. Мужчина успел подавить в себе некрасивый возглас и возблагодарить природную ловкость, иначе не быть ему больше бардом в этой жизни. Пока сумасшедший варвар оборачивался на Сэлинджера и делал новый замах, бард успел заметить мёртвое тело женщины, той, что напала на стражника и едва не перегрызла ему горло. У женщины была раскроена голова, на сером грязном полу растекалась густая бурая кровь. На истошные возгласы и перепуганные крики мужчина внимания не обращал, он едва не пропустил новый удар меча, попавшего прямо в деревянную перекладину какого-то опорного столба за его спиной. Меч плотно вошёл в твёрдое дерево и не собирался выходить из него так просто. Сэлинджер обернулся на дикаря, желая проскочить мимо него, когда тот опрокинулся на него всем телом, придавливая к земле и вцепляясь ломкими пальцами в одежду барда. Молодой человек едва не задохнулся от запаха пота и крови, исходящего от грязного человека. Сэлинджер попытался скинуть его с себя, когда чужие пальцы потянулись к его горлу и лицу - лицо варвара искажалось от гнева и злобы, рот кривился в попытке сказать что-то вразумительно, но выходили лишь глухие звуки. Внезапно лицо дикаря замерло и застыло как полотно - закатившиеся глаза с жёлтым нездоровым цветом белка остеклели, неприятная и грязная щетина, сальные волосы и приоткрытый рот с остатками зубов и длинным рваным языком. Бард едва не задохнулся от опрокинувшегося на него всем весом уже мёртвого варвара. Сэлинджер попытался столкнуть с себя мертвеца и сесть - он почувствовал, как по земле идёт вибрация от бегущих к нему стражников и воинов. Был слышен лязг железа и скрип натянутой до предела кожи. Да и имя своё он услышал и разобрал не сразу. Знакомый голос, зовущий его по имени, становился громче с каждой секундой.
- Сэл? Родной, слышишь меня?
Мужчина распахнул глаза, реагируя на знакомый голос. Прямо перед ним, фактически на коленях, стоял Хан. А он ничуть не изменился за это время. Всё такой же небритый и величавый, больше смахивающий на какого-нибудь атланта, которому поклоняются в одном из каких-нибудь храмов. Только волосы немного отросли - ему это не идёт. Бард облизал пересохшие от волнения губы, но так ничего и не сказал, тяжело дыша через нос. На его плечо легла большая ладонь и мягко погладила, успокаивая и помогая подняться с грязной земли. Только полностью поднявшись на ноги Сэл заметил, что из спины варвара торчит чье-то оружие.
- Вечно ты в истории попадаешь.
Хан аккуратно похлопал брата по спине, проверяя его на наличие ран. Сначала он испугался, завидев огромное тёмное пятно, растекающееся по животу и груди барда, но быстро успокоился, понимая, что это лишь кровь того чёртового дикаря. Руки кузнеца едва сжались в кулаки, в волнении за брата - к его удаче Сэл этого не видел.

+2

4

— Кого принесло в такой час?!
Уголок губ герцога дрогнул, стоило ему расслышать за выщербленной, окованной дверью приглушённый голос кузнеца, сквозивший недовольством. Раун занёс ладонь для нового удара, но помедлил, а после, передумав, опустил, сжав пальцы и звякнув стальными пластинами.
Ему довелось слышать, как солдаты хвалили работу мастера, прибывшего с юга; иные приезжали из других провинций дабы убедиться самолично в таланте, затерянном среди льдов и белоснежных снегов у подножья Рахтара — величественной скалы, где раскинулся город за крепкими каменными стенами. Кузнец, о котором все твердили, был южанином, но не боялся хлёстких ветров и жалящих морозов, словно вырос среди бескрайнего снега, камня и леса. Родной тёплый край он покинул несколько лет назад, променяв на  пленительную черноту ночного неба, где в глубокой синеве рассыпались жемчужины звёзд. Одни твердили, что кузнеца вели духи древних мастеров, другие благословляли самих богов, гордясь южанином, будто он был достоянием всего Гриндерина. Почтенный мастер был столь значим и столь искусен, что имел право отказывать любому, будь перед ним герцог или рыцарь, солдат, купец, простолюдин. Но Раун считал эти бравады пустым звуком, отголоском толков, гуляющих вокруг чужака, и пусть железные розы, украшающие эфес благородного клинка Рода Эксли, второго сына Хелона Эксли — графа Рузеншира — были похожи на живые, что застыли в металле, но не трогали сердце молодого герцога. Старик Трим, державший кузню в нижнем дворе Скаги, был столь же умелым мастером, служа семье Рамне больше полувека. 
За спиной переступил с ноги на ногу Найдгард, мотнув мощной широколобой головой и тонко заржав, выпуская в прозрачную ночь пар из ноздрей. Его чуткие уши стригли воздух, ловя шорохи в старом сене, где завозились мыши, далёкие голоса и лязг металла, а бархатные губы коснулись затылка Рауна, перебирая короткие чёрные пряди. Тот улыбнулся и отвёл недовольную морду жеребца в сторону, положив на тёплый ганаш ладонь, но тут же получил толчок в плечо. Характер стервеца был злым и непокорным, в меру игривым и в меру серьёзным, но преданным лишь одному хозяину, не даваясь в чужие руки, кусая нерасторопных слуг и незадачливых мальчишек-конюхов, решивших погладить герцогского скакуна. Он был огромным, на голову выше самого Рауна, могучим, и под лоснящейся чёрной шкурой перекатывались крепкие мышцы, а в горячую кровь, что струилась по венам, боги влили храбрость северных воинов. Найдгард вновь мотнул головой и железные кольца поводьев зазвенели маленькими колокольчиками, наполняя тишину ремесленной улицы переливом. Дома в городе росли в высоту, в два, а то и три этажа, стоя плотно друг к другу, прижимаясь каменными и деревянными боками. Из-за мёрзлой земли мощёные улочки были не везде и пожухлая трава проклёвывалась там, где снега почти не было,бледно-жёлтыми больными стебельками припадая к изморози. Узкие провалы окон затянуты бычьим пузырём и завешаны шкурами, сохраняя тепло в лютые морозы и не пуская холодное дыхание зимы сквозь щели в деревянных рамах. У поскрипывающих на слабом ветру вывесок висели кованные фонари, редкими точками освещавшие двери мастерских и торговых лавок. Торговля стихла, но в тавернах гудел народ вместе с изголодавшимися солдатами, что предпочитали девок вместе с терпким горячим пивом, заставляя слушать о своей доблести всякого, кто оказывался рядом. Раскрасневшиеся от мороза, пьяные, злые и довольные.
Раун огладил ладонью лисий мех, сгоняя налипшие хлопья снега, и поднял глаза к чернильной бездне над головой, откуда в ленивом танце падали маленькие снежинки.
Подкова слетела, — повысил голос Рамне, недовольно наморщив нос. — Нужно подлатать.
Найдгард взволнованно тряхнул густой гривой и ударил копытом о камень, высекая тусклые искры. Он пританцовывал и косил влажным глазом в сторону главной дороги, откуда доносился шум. Там, у главной площади, оставались стражники и Хьёртсварты во главе Вархунда, приглядывая за пленными дикарями, которых должны были увезти в подземные помещения под замком. Опытные воины, умелый командир, но области сердца что-то кольнуло — сомнение, нужно скорее вернуться.
Рауна отвлёк лязг засова, и тяжёлая дверь приоткрылась, где из темноты внимательные глаза осмотрели незнакомца на пороге. Неровная тень от маслянистого каганца ложилась на лицо герцога, меняла и вздрагивала от каждого дыхания слабого ветерка. Огонёк зябко трепетал, а у фитиля скопились прозрачные слёзы воска, отражая маленькое пламя. Рамне отступил в сторону, развернулся корпусом, открывая всхрапывающего ашрайского скакуна, раздувавшего ноздри и вскидывающего тяжёлую морду, а после проговорил:
Правая задняя.
Кузнец не ответил, обошёл Найдгарда стороной, придерживая маленький каганец на уровне живота, остановился и, упёршись свободной рукой в бедро, нагнулся, подслеповато глядя на крепкое копыто жеребца. Раун крепко держал голову скакуна под уздцы, не давая вырваться, а тем хуже — цапнуть мастера, огладил горбатый нос и прижался к нему лбом, отвлекая. 
Статный, широкогрудый, и такой послушный под ласковой рукой хозяина, Найдгард оказался в конюшнях тогдашнего герцога Рамне то ли по неосмотрительности, то ли от жадности молодого конюха, решившего, что ашрайский жеребёнок за цену взрослой эстарской лошади — лучшее вложение, не заметив или не желая замечать болезненного вида. Правда открылась скоро, стоило Урбану Рихту один раз посетить конюшню, чтобы понять на что были потрачены деньги. Конюха выволокли во двор, привязали к столбу и высекли, а никчёмную скотину приказали забить. "Пусть хоть такая от дохляка будет польза," — брезгливо бросил отец, пока к нему в слезах и мольбой не бросилась Кайя. Она прятала раскрасневшееся личико в тёплых одеждах герцога, крепко обняла и сдавлено просила оставить жеребёнка, хныкая и глотая горячие крупные слёзы, скатывающиеся по пылающим щекам. И как мог противостоять суровый герцог, как могло не дрогнуть отцовское сердце? А через пару месяцев от заботы маленькой хозяйки и старшего конюха, молоденький Вальд окреп и с неуёмным любопытством познавал огромный для него мир в пригороде Ульфхейма. Они были неразлучны — девчонка с жаждой приключений и горячей кровью и чистокровный ашрайский скакун, на спине которого Кайя смотрелась маленькой тряпичной куклой. Их ждали бесчисленные дороги, жаркие схватки, дикая охота и азарт, пьянящий и гонящий вперёд, подобно выпущенной стреле. Ещё столько неизведанного, непознанного, ждущего, когда чья-то рука смахнёт древнюю пыль и обнажит тайны, скрывающиеся веками от чужих глаз. И всё это обратилось прахом... Через шесть месяцев знамёна дома Рамне были спущены, траур покрыл всё герцогство Ульфхейм: в свои десять, ещё не увидев и не вкусив жизнь, Кайя Рамне — любимая дочь, любимая сестра — покинула мир. Её душа отправилась в Сады Сольвейг, где ждали северян ждали предки, чествуя сладким пьянящим мёдом, сочным мясом и плодами, вечной охотой, вечной песней победы. С гибелью Кайи забота о Вальде легла на хрупкие плечи братьев, а вороной упрямый конь не давался в руки, никого не подпуская к себе, слабея с каждой нетронутой едой. Но Раун был упрямее. Самое дорогое, что осталось от сестры, он просто не мог потерять.И Вальд покорился под натиском лезущего к нему мальчишки, бесчисленное количество раз кусая маленькую ладонь, тянущуюся к горбатой широконосой морде. С той поры имя жеребца изменилось, в насмешку оголив суть, — Найдгард, а старая неприязнь истёрлась, оставив крепкую дружбу и верность.
Тишина, в которой слышались лишь шорохи одежды да тяжёлое дыхание, из прозрачной становилась вязкой и липкой, вбирая в себя все звуки, словно затишье перед налившейся яростью бурей. И эта перемена заставила насторожиться, затаиться и прислушиваться. Сердце в груди взволнованно трепетало, как тревожилось перед битвой. Раун вскинул голову и посмотрел в сторону площади, затаив дыхание.
И в молчании печально и высоко залился боевой рожок, тот самый, которым пользовался Вархунд, предупреждая своих солдат и готовя к бою. Так он оповещал Рауна на поле битвы, если тот был далеко, чтобы услышать крик друга.
Десять ударов сердца потребовалось, чтобы вскочить на крепкую спину ашрайца и броситься обратно к своим людям. Коленями сжимая бока и подстёгивая словами выбивающего дробь скакуна, высекавшего искры в промозглой тьме улиц, Раун припал к шее, крепко держа поводья, и мысленно корил себя за свою неосмотрительность. Как мог он решить, что верёвки удержат дикарей — детей зверей, гор и снега — от свободы, от жажды мщения за потеху, устроенную солдатами. Крик женщины резанул по ушам. Отчаянный, болезненный, надрывный. Он был подобен ударившемуся о металл клинку, проломил тишину и вонзился в плоть. Против хлынувшего людского потока продирались рычавшие зверем стражи, распихивая локтями и щитом, пытаясь прорваться на площадь, где царила суматоха и паника. Сердце трепетало в восторженно-сладковатом предчувствии битвы, в азарте и волнении за жизнь друга, что был там, в самом горниле хаоса. Рожок уже не пел, пели мечи, кричали мужчины и надрывали глотки женщины с напуганными детьми на руках. Горожане отхлынули с площади будто пенящиеся волны бурлящего моря, разбивались потоком о спешащих с других улиц солдат и редели мелкими нитями в темноте. Дикий, нечеловеческий рёв рвался из глоток обросших изуродованных побоями и шрамами вахлаков; они вопили, свистели и цеплялись за нерасторопных солдат, хватаясь грязными, с ломаными ногтями пальцами за тёплые плащи и зубами рвались к незащищённой коже. Сталь резала чужую плоть с лёгкостью и некой радостью, шепча имя богов и проклиная душу одичавших нелюдей. Рык, вопль, крик, приказ... Вархунд натягивал поводья, разворачивая своего гнедого жеребца и умело охаживая плетью по обезображенным мордам, брызгая рубиновой кровью на камни, доспехи, кожу. Верёвки едва не лопались в руках Хьёртсвартов, пытавшихся удержать рвущихся вслед за освобождёнными соплеменниками варваров, скользя по обледенелому камню и сохраняя равновесие.
Найдгард врезался в толпу, яростно заржал и вздыбился, взбивая воздух передники копытами, звеня цепями узды. Раун соскочил на землю, выпуская поводья и обнажая свой меч, что мягко скользнул из ножен, ловя блики факелов и маслянистых ламп. Узкий и прямой, с гардой в форме расправившего крылья ворона и вязью рисунка, скрывавшего имя божества, Сома приятно оттягивал руку хозяина, алкая чужой крови. Рамне рванул вперёд, поднырнул под руку одного вахлака, уходя от размашистого удара и рубанул по крепкой, покрытой заскорузлой кровью шее. Клинок запел. Голова с глухим стуком упала на камень и, подскакивая, покатилась прочь под ноги подоспевшего стражника. Герцог выпрямился, поймал взгляд Вархунда и отсалютовал ему Сомой, вскинув правую руку, и тут же бросился прочь к следующему варвару, неистово дёргающему застрявший в перекладине меч.
Тело сработало быстрее мысли, инстинкт и вбитые тяжёлыми тренировками знания заставили Рауна податься вперёд, пока стоящий к нему спиной вахлак был увлечён другим; рука повела клинок, и тот, сверкнув в трепещущих огнях, вошёл в коренастое тело варвара, разрубая свалявшуюся волчью шкуру и кожу, впился в плоть меж рёбер и пронзил непокорное сердце. Раун резко повернул рукоять, брезгливо кривя губы. Дикарь захрипел, из раскрытого рта вместе с паром брызнула кровь, и коренастое тело грузно повалилось вперёд, увлекая за собой застрявший меч, выскользнувший из ослабших пальцев герцога.
Людское море постепенно стихало, таяла паника, и радостные, наполненные яростью вопли вахлаков сменились на скулёж и тоненький вой женщин, сбившихся в маленькую кучу отребья, шкур, вони и грязи. Стражники, пыхтя и сдавлено ругаясь, тащили под руки тело дикарки с раскроенным черепом, светлые волосы, заляпанные кровью, свисали влажными прядями на перекошенное от удара лицо, скрывая от чужих глаз. Часть солдат собралась вокруг лежащего тела, одетого в цвета Ульфхейма — чёрного и серебряного. Кто-то до хрипоты звал лекаря, стискивая пальцами худые плечи молодого стражника, тот держал окровавленную ладонь у горла и задыхался, выплёвывая вязкие сгустки крови на обтёсанный сотнями ног камень. Раун огляделся, болезненно зажмурился и вдохнул наполненный ржавчиной воздух. Он хотел их пощадить, отправить в шахты добывать медь и руду, рыть отхожие места и канавы, но кормить и оберегать от яростных ветров. Они должны быть благодарны, что им позволили жить. Но это не люди — дикари, сыновья и дочери одичавших, изъеденных бешенством зверей, для которых труд — добыча пропитания. Раун устало провёл ладонью по лицу, откинул непослушную прядь с глаз и оглядел площадь ещё раз. Голос Вархунда затерялся в стороне, куда гнали дрожащих от бессилия, злобы и страха варваров, скалящих зубы, но сжимавшихся от свиста плетей. В его сторону спешил ещё один стражник с чистым округлым, ещё детским лицом и только-только пробивающейся щетиной на подбородке, и Рамне, выставив руку, остановил того, упёршись в кожаный нагрудник. Солдат в миг выпрямился и отсалютовал, расправляя округлые плечи и прижимая к себе древко копья.
— Дикарка, милорд. Напала на него, как взбесившаяся сука. — надломленный, напополам взволнованный голос выдал в стражнике его истинный возраст, тому было семьнадцать, может чуть более того. За свою жизнь страшнее трактирных девок и пьяных подмастерьев с редкими наёмниками он ничего не видел, оттого тяжело и часто дышал, остервенело сжимая копьё — Мы подоспели сразу, а тут этот выродок, — тьфу, поглоти его Буря! — уже мечом размахивает! Будто мотыгой.   
Стражник мрачно сплюнул, хмуря брови и со злобой ткнул тупым концом копья в бездыханное тело, распластанное у ног. Раун смолчал, жестом отпустил прочь и развернулся к своему мечу, словно знамя торчавший из пронзённой спины. Ладонь сомкнулась на рукояти, неспешно вытянула клинок, и резким движением герцог отвёл руку в сторону, стряхивая ещё не застывшую кровь. То, что осталось на лезвии он стёр, проведя большим и указательным пальцами по всей длине, собирая маленькие рубиновые капли, почти чёрные в чадящих факелах. И вместо чистой постели предстояло выяснить кто допустил оплошность, переросшую в трагедию, но не катастрофу. А заодно найти Найдгарда, сохранив пальцы и достоинство тем немногим, кто осмелится привести жеребца к хозяину. Возвратив меч в ножны, Раун передёрнул плечами и расстегнул ремешки плаща, чувствуя, как кожа пылает от жара под давящим на плечи доспехом, и как не хватает чистого воздуха. Жеребец Вархунда пританцовывал на месте вместе с всадником, гладившего мощную шею, успокаивая; старый друг поймал взгляд, обращённый к нему, и кивнул. Дёрнув поводья, он скомандовал гвардии отправиться в казармы, позволяя Чёрным Оленям достойно отдохнуть перед наказанием за слепую неосторожность. Была ли в этом вина людей Вархунда или дикие боги варваров вмешались в судьбу, предстоит узнать, но с новым рассветом.
Когда всё улеглось, спала пелена ярости, спешка растаяла в морозной ночи, Раун заметил южанина, оказавшегося на площади столь неожиданно, что Рамне даже сморгнул, пытаясь отогнать наваждение. Что погнало сюда человека, не имевшего ни родни, ни семьи в неприветливой снежной стране? Вспышка ребяческого любопытства подстегнула его сделать шаг к кузнецу и незнакомцу, с которым тот возился подобно взволнованной матери. Совсем как старший брат, и на языке, неприятно пощипывая, осело имя его старшего брата, затерянного где-то в бескрайней белой пустыне. 
Не пострадали? — без тени сожаления и волнения за чужую жизнь, буднично, словно такое доводилось спрашивать каждый день, что даровали северянам боги, Раун обратился к кузнецу и, видимо, его гостю. Вальяжно стягивая одну перчатку за другой, позволяя холоду сотнями маленьких игл пронзить нагретую кожу, он бегло оглядел незнакомца с тенью недовольства. Ещё один южанин, если это не ночь играет злую шутку со зрением. — Мои извинения.
Это всё, что он произнёс, не удостоив взгляда и не тратя больше времени на тех, кто пострадал разве что душевно, натерпевшись страха перед необузданной силой дикого севера. Развернувшись, Раун пошёл прочь, застучав каблуками сапог по камню, и, по пути одёрнув бранившегося капитана городской стражи, с мрачной серьёзностью на лице слушал рапорт о произошедшем, впрочем, и он не изобиловал подробностями. Хмурясь и сжимая губы в тонкую упрямую нить, герцог покачал головой, сжимая в обнажённых ладонях перчатки, и отпустил капитана, завидев гарцующего на месте Найдгарда, вскидывающего морду, всхрапывая. Ласково потянув прядку гривы, поймав её, Рамне похлопал жеребца по шее, позволив тому перебрать волосы хозяина, ластясь и выпрашивая спрятанное в маленьком кожаном мешочке на поясе лакомство.

Отредактировано Ravn Ramne (2017-09-06 14:25:16)

0

5

Голос родного брата был подобен божественной музыке, что Сэлинджер никогда бы не смог воспроизвести самостоятельно. Заботливый и едва дрогнувший от волнения он успокоил переполошенного барда, уводя того в сторону от случившейся несколько минут назад бойни. Молодой человек позволил себе на секунду прикрыть глаза и вдохнуть морозного воздуха, который, кажется, стал ещё холоднее. Волнения в его крови постепенно утихали, принося после себя лишь липкую и неприятную усталость, который бард был бы не прочь сбросить тёплым домашним вином и крепким сном. Рука Хана продолжала лежать на плече Сэлинджера и уверенно сжимать его.
Неизвестный высокий мужчина сдержанно извинился перед братьями, уничтожая воцарившуюся тишину между ними. В его руках находился спасительный меч, которым был убит сумасшедший дикарь. Сэлинджер не имел понятия, кем был этот незнакомец и как правильно выразить свою благодарность за спасённую жизнь, но этого не понадобилось - незнакомец скудно и сухо извинился за случившееся и развернулся к братьям спиной. Видимо, тому совсем не было интересно случившееся, какое удивительно самомнение. Сам мужчина с мечом выглядел прилично, но не вызывающе, кто его знает - может это какой-нибудь сын местного герцога, возомнившего о себе неизвестно что. Бард видел лишь широкую спину уходящего человека - наверное, это к лучшему. Ему стоит держаться как можно дальше от неизвестных людей и дикарей, неприятностей и насилия - завтра он определённо постарается вести себя лучше.
- Рад, что всё обошлось. Не пугай меня больше так. Кстати, куда делась Ахая? - Сэлинджер отвёл взгляд от ушедшего мужчины и обернулся к Хану, едва успев открыть рот и начать оправдываться. - Ладно, расскажешь потом. Идём домой, но перед этим у меня есть одно важное дело.
Хан аккуратно похлопал младшего брата по спине, вынуждая его держать спину ровно и не горбиться - старший брать за эти года ничуть не поменялся, всё то же материнское отношение к младшим братьям и сёстрам. Честно признаться, Сэлинджер был рад этой стабильности. Хан ушёл вперёд, догоняя того самого мужчину, спасшего барда от ужасной участи и что-то быстро говоря ему. Сэл не мог слышать их разговора, он отвёл взгляд, выискивая свою лошадь, которая, как и прежде стояла на своём месте, не сдвинувшись ни на шаг. Упрямая дама теперь стояла в гордом одиночестве - испуганные дети разбежались сразу, едва варвары вырвались из своих пут. Мужчина почувствовал облегчение и тоску одновременно - он хотел расстраивать брата, но ведь сломанное оружие было не совсем его виной. Кто мог знать, что заблудшие маги могут быть так опасны и неуправляемы? До этого времени бард частенько встречал подобных одарённых людей, и они оказывались очень интересными собеседниками, знающими много удивительных историй о других странах и неведомых существах. Не секрет, что Сэлинджер всегда был любителем посидеть у костра, в таверне и послушать чужие сказания, да и сам он не такой плохой сказитель - ему есть чем похвастаться перед благодарными слушателями.
- Уважаемый господин! - Хан в несколько широких шагов догнал герцога-спасителя. Хану ли не знать, кто такой Раун Рамне. Ему ли не знать, что собой представляет его прославленный род и вся его семья. Конечно, он никогда лично не был приближен к данной семье, но в миру ходит достаточно слухов и сплетен о них, волей не волей слух улавливает, а сознание пока не знает что из этого горькая правда, а что гнилая ложь. В конец концов, Хан был кузнецом, а Раун его заказом, который необходимо выполнить, да и кто знает, сколько молодой герцог может заплатить за обычную подкову. Так же мужчина не знал, что собой представляет Раун, если он откажется - бездна его задери и не стоит даже пытаться. - Работа не доделана. Предлагаю вернуться в кузню и закончить. Это займет немного времени.
Сэлинджер издали наблюдал за баром и незнакомцем, стоя рядом с Виски, которая завидев хозяина, мигом оживилась и полезла к нему «целоваться». Бард не хотел запачкать лошадь кровью и грязью, поэтому сделал шаг в сторону. Виски сделал шаг в ту же сторону, принимая правила странной игры. Животное смотрело на Сэлинджера своими большими тёмными глазами, пытаясь разжалобить человека. Сэлинджер удивлённо охнул - детишки скормили ей весь мешочек со сладостями! Бард недовольно заворчал, уходя в сторону и не сводя внимательных глаз с лошади.
- Нельзя. - Сэлинджер строго посмотрел на Виски, жестом руки приказывая ей застыть на месте. Лошадь резко и не послушно остановилась на месте как вкопанная, не сводя взгляда бархатных глаз с мужчины. - Я не хочу, чтобы ты заболела. Ну и поправилась.
Что-то нехорошее щёлкнуло в умных глаза Виски, и она снова ожила, теперь откровенно сердито рассматривая хозяина. Лошадь презрительно фыркнула и мотнула головой в сторону, отказываясь признавать само существование барда.
- Толстые лошади никому не нравятся. - Сэлинджер, казалось бы, совсем не обратил внимания на капризы лошади, продолжая разговор. Виски была самой любимой его лошадью, не смотря на порой скверный характер и капризы. Она очень умная и сильная. Нельзя сказать, что в её внешнем виде было что-то особенно красивое - нет. Внешне она хороша и не более того, в ней есть толика небольшого очарования, которая действует только на самого хозяина. Вся ценность Виски для Сэлинджера в её невероятном характере и манере поведения. Лошадь понимает всё, что ей говорят, и всегда реагирует на тон высказываний. Эта лошадь всегда идёт по своему собственному пути, наотрез отказываясь идти по опасному для неё и Сэлинджера пути. В самом начале их знакомства Сэлинджер хотел отказаться от неё из-за этого самого скверного характера. После покупки бард вывел её за пределы города и отпустил на все четыре стороны, не желая больше возиться с упрямым животным. Какого же было его удивление, когда ранним утром он нашёл Виски прямо у крыльца его дома. - Но, я буду любить тебя даже такой. Но, ездить больше на тебе не смогу и не буду.
Сэлинджер сказал своё последнее слово, отворачиваясь от Виски и направляясь обратно к брату. Лошадка послушно засеменила за мужчиной, по дороге успев зацепить зубами толстый плащ барда и едва не задушить им его. Бард в свою очередь всё внимание отдавал старшему брату, которого не видел уже достаточно много лет. На незнакомого мужчину она старался не обращать внимания и не досаждать - молодой человек не знает, какие законы в этой мёрзлой стране и что здесь разрешено, а что под запретом. Они с братом совершенно другие люди, родившиеся под жарким южным солнцем и привыкшие к постоянной высокой температуре и отсутствию холодных ветров. Хотя, глядя на нынешние условия становится яснее, почему местный народ так нелюдим и суров. Всю дорогу до кузницы они провели в общем молчании - нельзя было сказать, что такое молчание было очень приятным или тёплым, но, по крайней мере, оно не давило на сознание. Бард снял с Виски снаряжение и несколько мешков с вещами. Стоило похвалить Хана - он устроился с большим комфортом и почётом. Быть может, это детская впечатлительность Сэлинджера или воображение, но размеры главного помещения дома кузнеца показались ему огромными.
- Если расскажу ласточкам, как ты устроился, они мне не поверят. - Сэлинджер зашёл в прогретое помещение и уже с порога был уверен, что был бы не прочь здесь остаться на более долгое время. Мягкое тепло начало приятно согревать мёрзлые руки, а отогретые пальцы начали нетерпеливо покалывать, отгоняя назойливый холод. - Как думаешь, стоило их позвать с собой?
Добродушный смех Хана, заполонил, заполнил комнату - ох, не стоило упоминать этих сорванцов при старшем брате. В своё время близнецы выпили немало крови родителям и самому Хану, своим поведением и вечным непослушанием. С рождением Сэлинджера всё стало чуточку спокойнее, теперь Хан, как самый старший помогал отцу и матери с торговлей, а близнецы присматривали за самым младшим ребёнком и отвечали за него они, конечно, собственными, как казалось первоначально пустыми головами. Они даже умудрялись несколько раз терять собственного младшего брата, за играми и беготней совершенно забывая о нём. Конечно, когда об этом узнавали родители, то им знатно доставалось. Бард мечтательно улыбнулся, вспоминая рассказы матери об этих двоих.
- Отличная попытка Сэл, но нет. - Хан лишь покачал головой, отворачиваясь от брата и подготавливая инструменты для работы. - Как там отец  матерью?
Бард огляделся по сторонам, разглядывая кузню, совмещенную с главной комнатой - у Хана даже была стойка с какими-то документами и печатями, Сэлинджер был удивлён, что брат лично занимается подобными вещами. Помнится, он не слишком любит бумагу, и писать, но мать буквально заставляла его раз за разом выводить эти буквы и узоры. Молодой человек скинул с себя тяжелый плащ и положил его на один из деревянных стульев, стоявших в углу. Он так же заметил большой дубовый стол, убранный в самый дальний угол, а на нём десяток чистых чашек, сложенных друг на дружку - похоже, что Хан днями и ночами просиживает в своей кузне, вон даже питается, не отходя далеко. В доме не было грязно, но создавалось ощущение небольшой захламлённости и забывчивости. На стенах висели несколько мечей, самых разных форм и размеров, украшенных и банальных до невозможности. Бард подошёл к столу, кладя на него один из свёртков.
- Они живы и здоровы. О тебе волнуются, всё ждут, когда старший сын соизволит навестить престарелых родителей. - Сэлинджер замолчал на секунду, вслушиваясь в звуки тёплого дома и чужое дыхание. - Скучают сильно.
Молодой человек некоторое время не трогал Хана, оставляя его заниматься собственными делами. Он развернул серый свёрток, что положил на дубовый стол и приоткрыл его, с сожалением заглядывая внутрь - множество острых и опасных осколков блеснули в неровном свете пляшущих огней камина. Некогда прекрасная и быстрая Ахая была сломана на множество частичек и Боги видят, Сэлинджер не хотел ломать дорогой подарок брата. По крайней мере, он может сказать, что она, несомненно, спасла барду жизни в самый подходящий момент. Быть может, у Хана всё-таки получится выковать её заново. Сам Сэлинджер потратил не один час, чтобы найти все осколки и собрать их воедино. За спиной барда раздавались ровные беседующие голоса, он прикрыл сломанную рапиру тканью, возвращаясь в реальный мир.
- А ты как устроился здесь? Нелегко, наверное, было.

+1

6

Эта ночь выдалась слишком холодной в отличие от других. В ней чувствовалась безысходность, окутывающая и сжимающая горло. Ночь, когда предвестники беды — Пожирающие Солнце — спускались от богов и несли их волю людям, затаившись в сердце вьюги, укутанные беснующимися хлопьями снега и хлёстким ветром. Люди ждали эту ночь, запирали окна и двери, молились духам предков и возносили просьбы безмолвной пустоте, прося милости. Они верили, что в такую ночь пустить человека в дом было дурным знаком, а за непроглядной колкой тьмой прячутся те, кто насылал беды и пожирал огонь. Те, кто прогонял прочь душу новорожденного, чтобы занять пустующий сосуд и возродиться вновь.
В эту ночь буран разошёлся неистовой силой, пронизывая тело тысячами острых игл, не давая даже вздохнуть. Снег кружился в сумасбродном бешеном танце, облеплял белоснежным маревом деревянные ставни, потрескивающие под хлёсткими порывами взбешённого ветра, разбивавшегося о камни и брёвна, ища маленькие лазейки, чтобы проникнуть туда, где горел очаг. И глядя на оранжевые языки пламени, Раун вертел в руках маленький, но остро заточенный нож, то задумчиво взвешивая его в ладони, то пробегая по гладкой стали пальцами. Он слышал, как поют массивные каменные стены, как разлетается вдребезги новый яростный порыв ветра, как где-то хлопает распахнувшаяся ставня. Эта ночь была самой тяжёлой для Руэнхольда, безгранично чёрной, беспощадной, неистовой. Словно боги послали великую бурю, напомнив людям насколько же жалки их потуги, их жизни, само существование перед необъятной силой неведомого. И Рамне ощущал это кожей, липкой от пота и холодеющей от самой мысли, коснувшейся лишь малой грани божественного замысла. Он тряхнул головой, и угольно-чёрные пряди легли на широкий лоб, скрыв опущенные к полу глаза. На колене, среди маленьких белёсых стружек лежала законченная фигурка медведя с острой мордой и круглыми, неровными, будто резкими мазками сделанными ушами. Раун сдул мусор, свободной рукой придержав игрушку, и поднял её к глазам, разглядывая в неровном свете полыхающего огня. Он не был столь искусен в деле, которое требует времени и умения резчика, но Фолкрик всегда радовался, получая новую неказистую фигурку от дяди всякий раз, когда тот возвращался из долгого похода. И сейчас, находясь в маленькой полупустой комнатке, где было душно и по коже скатывались бусинки пота, Раун Рамне наносил последние штрихи, срезая лишнее с массивного тела застывшего в дереве медведя.
Нож двигался плавно, едва замечая сопротивление, а за ним тянулась тонкая ленточка стружки, чтобы от неосторожного движения пальцев оборваться и упасть к ногам, где, словно кости, лежало множество подобных огрызков. Герцог хмурился, вновь останавливался, бережно сдувал пыль и оглаживал подушечками пальцев неровную поверхность, чуть щурясь разглядывал с разных сторон и слегка улыбался всякий раз, когда результат казался приемлемым. А вместе с древесной шкурой он словно снимал воспоминания о случившемся на площади, пытаясь добраться до истины, которая скрывалась от глаз под толстым слоем шелухи. Никто не мог понять почему дикие племена так жаждали быть независимыми, чурались жизни в городах, но не убийств и нападений. Что гнало их прочь от крепких домов в густые дикие леса и глубокие пещеры? Каким богам поклонялись племена, чьи шаманы вырывали чужие сердца?
Лезвие соскользнуло и впилось кромкой в кожу, застыв в ней. Раун дёрнул губой, поморщившись, но бережно убрал нож и отложил фигурку, чтобы поднести раненый палец ко рту. Капля собственной крови на языке была такой же, как и чужая - тяжёлая, тёмная, с ржавым привкусом. Когда боги создавали людей, каждому они вливали свою собственную, ничем неотличимую. Но торговцы рассказывали о диковинных людях с юга и востока, о местах, где снега не было круглый год и где росли причудливые деревья. Они рассказывали о дворцах и замках, о городах и маленьких поселениях, о диковинных фруктах, которые вряд ли можно было вырастить в суровых землях северного королевства. Какая-то часть внутри Рауна рвалась увидеть эти чудеса, другая, преисполненная долгом, цеплялась за осточертевшее герцогство и вечные проблемы тех, кто привык, что за них решает власть имущий. Если бы не Райнер, не его глупая выходка, сейчас всё было иначе. Совершенно.
- Дядя? - дверь за спиной податливо скрипнула, и в сплетении тени и света стоял Фолькрик, держась одной рукой за круглое железное кольцо.
- Разве тебе не велено быть в своей постели? - Раун не злился, лишь поманил к себе, жестом указывая закрыть дверь.
- Я... мне не спалось, - нехотя выдавил мальчишка, аккуратно затворил за собой и прошёл до мягкой шкуры, постеленной перед камином, чтобы усесться на неё. - Дядя, а правда, что у вьюги есть сердце? Правда, что когда-то она была прекрасной богиней?
Раун задумчиво поджал губы, растирая большим пальцем маленький порез, и посмотрел в чистые глаза Фолкрика, в который раз отмечая насколько тот похож на своего отца: те же высокие скулы, тот же острый нос и тонкие губы, в свои восемнадцать он станет точной копией сгинувшего в бескрайних долинах Райнера. Широкая ладонь потянулась к локонам мальчонки и прошлась по ним, приминая.
- Одни говорят, что это легенда.
- Но разве легенды не являются правдой?
Герцог вздёрнул подбородок, посмотрел на щекочущие поленья языки пламени и вручил племяннику игрушку, занимая его руки, но не ум.
- Отчасти, - он, как и Фолькрик, любил слушать старые сказки. Они были тёмными и страшными, наполненными первобытными ужасами и богами, в них оживали могущественные драконы, что могли проглотить солнце, огромные великаны, достигающие высочайших пик, неистовые звери, обросшие жёсткой шерстью и с длинными крепкими клыками, которыми протыкали неудачливого охотника. В лесах бродили духи, а на дне ущелий таились неживые, скитающиеся без цели с жаждой крови. - Бывает так, что легенда умалчивает правду.
Его лицо помрачнело, будто внезапная буря скрыла лазурь чистого неба.
- Как это? - Фолькрик подтянул к груди согнутые колени, обнял их руками, и вертел в ладонях свою новую игрушку, осторожно поглаживая пальцами неровные лапы и уши.
- Людям свойственно возвеличивать богов, забывая, что те насылают мор и голод, вьюги и холода, скрывают солнце от нас, если мы забываем про них. Мы поём песни о благородстве и сострадании королей, но забываем, сколькими жизнями они пожертвовали ради одной славной победы. Ты спрашивал правда ли вьюга - это прекрасная богиня? И да, и нет. Все сказания начинаются одинаково: богиня, увидев смертного юношу, полюбила его и чувства эти были для неё новы и неизвестны. В легенде говорится, что любовь её была чиста и невинна, но безответна, отчего богиня не смогла жить с той болью, и от горя, переполняющего её душу, она превратилась в свирепую вьюгу. Но знаешь, моя старая няня рассказывала другую сказку, - Раун поднялся на ноги, расправил плечи, и, сделав пару шагов, присел рядом с мальчишкой, взяв в ладонь железный прут и расшевелив красные от жара угли. - Там богиня встретила смертного и полюбила его безумно и неистово, но тот не смог разделить с ней ложе, его судьба была с другой, такой же смертной. И тогда богиня разгневалась, проклянув своего возлюбленного, она обернулась холодным ветром и бросилась к той, что занимала сердце юноши. Острые, словно иглы, когти вонзились в грудь и сдавили горячее сердце. Но любовь, чистая и искренняя, что пылала жарче пламени, обожгла обезумевшую богиню, превратив её в неистового духа, которому суждено скитаться по земле, так и не обратившись снова в богиню.
Раун замолчал и в маленькой нагретой комнате воцарилась какая-то зловещая тишина, прерываемая дыханием двух мужчин и потрескиванием углей, плюющихся снопами маленьких оранжевых искр.
- Ты завтра снова уезжаешь, дядя? - Фолькрик замолк, сложил упрямо губы и посмотрел на герцога исподлобья.
- Нет, но в замке меня не будет, - он оттянул уголок губ в неискренней улыбке, полной горечи от вновь вспыхнувших воспоминаний. - Навещу кузнеца, которым так восхищается Вархунд.
- Можно мне с тобой?
Раун выгнул бровь, вопросительно посмотрев в глаза племяннику, раздумывая над ответом, но через несколько мгновений кивнул, положив ладонь на худое плечо.
Он вновь вспомнил ту площадь и крепкого высокого кузнеца, что обнимал того, кто чуть не оказался насажен на чужой меч, распластавшись на холодном камне. И то, как Рамне отмахнулся от предложения, словно от чего-то совершенно ему ненужного. Так ли поступает правитель, который заботится о народе? Власть была создана для тех, кто предпочитал дуэль слов дуэлям на мечах и готов был жертвовать людьми, как ненужными картами в игре. Раун оказался слишком далёким от этого всего, видя не власть, а клетку, к прутьям которой он прикован нерушимыми цепями.
- Поднимайся, я провожу тебя, пока Гвендолин не хватилась тебя, - герцог неохотно поднялся на ноги, огладил уставшее плечо и стряхнул со штанин мелкие стружки, ожидая, когда недовольно нахмурившись Фолькрик встанет рядом.
- Потренируешь меня завтра, дядя?
- Если так решит твоя мама, - они оба оставили маленькую комнату и оказались в слабо освещённом коридоре, что тянулся в глубь, где сгущалась непроницаемая темнота. - Не делай такое лицо, она старается ради твоего будущего.
- Но я хочу стать воином, как мой отец.
- Рвёшься скорее сгинуть в снегах? Уметь владеть мечом - это не владеть герцогством, тут ты управляешь лишь оружием, а там - людьми. И не все эти люди будут довольны твоим правлением. Науки, что тебе преподают, помогут решать множество проблем, - Раун хлопнул Фолькрика меж острых лопаток, заставляя того выгнуть спину. - Хотя, ни одна наука ещё не помогла нам избавиться от дикарей.
- Тогда зачем все эти науки, если они бесполезны против них?
- Чтобы узнать, что мир не такой маленький и очень интересный, - Раун пожал плечами, улыбаясь уголками губ. - Лучше спроси это у своего наставника, уж его-то подобными вопросами жалят каждый день.
Ночь, что выла и стенала, постепенно таяла, а с ней и бушующий ветер, что бился о камни, стачивая края и просачиваясь меж щелей, гуляя эхом по пустым залам и коридорам древнего замка. Первые звёзды таяли в небе, чувствуя приближающееся солнце.

0


Вы здесь » FRPG Rivelein » Флэшбек » Песня снегов